Мы им устроим карнавал!

Он получил свой позывной ещё в Норильске, причём задолго до СВО. Бразилец с самого детства занимается армейским рукопашным боем, так его называл тренер. Молодой и неунывающий боец решил не изменять ни Родине, ни прозвищу.

– Я занимался у Виктора Диконенко, известного в Норильске тренера, — рассказывает Бразилец. — Как в девять лет начал, так до самой мобилизации и выходил на поединки. Я всегда был неугомонным, активным, на месте не стоял, быстро двигался, считайте, танцевал. Вот Виктор Владимирович на тренировках и турнирах меня и подбадривал: «Давай, Бразилия, покажи свой карнавал!» Что ни говори, тренер для спортсмена — второй отец, ведь он нас не только приёмам обучал, но и воспитывал тоже. Строго следил за учёбой, даже дневники школьные проверял. Мы много говорили о мужском долге, о Родине, о защите наших близких. Он тоже сильно на моё мировоззрение повлиял. Да и в семье я правильной родился — отец с матерью в этом смысле правильные люди.

Именно за родителей Бразилец сильно переживал, когда ему вручили повестку о частичной мобилизации.

– Я работал на руднике «Заполярный» машинистом электровоза, — делится парень. — Когда пришла моя повестка, я как раз был на смене. Позвонил начальник и сообщил, что и на меня выписали «золотой билет». Поехал в рудоуправление, захожу в отдел кадров, а там все плачут. Представляете, женщины, которые нам бумаги оформляли, сидят, пишут и слезами обливаются. Что делать? Начал их успокаивать, мы даже посмеялись немного. Поехал домой, а там всё ещё сложнее. Я же с ночной смены явился, родители ещё спали. Вот так стоял, смотрел на них и думал: «Ну и что делать? Как мне им об этом говорить?» Но выхода не было, на сборы всего сутки дали, пришлось будить. Маме плохо стало, ощущение такое, что у неё руки и ноги отнялись. Сестре позвонил, они с мужем махом прилетели, чтобы помочь. Отец вообще заявил, что он со мной туда поедет. Всё повторял: «Как так? Отец мой Великую Отечественную войну прошёл. Теперь сын на спецоперацию отправляется. А я что?» Кое–как его успокоил. Сказал, если он за мной отправится и с ним что–нибудь случится, уже я этого не переживу. Тем более, за мамой и сестрой теперь присматривать нужно. На том и сошлись. Отец с мамой всё прекрасно понимают, но это же родители, все за своих детей боятся. Когда нас возле ГЦК провожали, мои друзья даже в аптеку за успокоительным бегали, так тяжело маме было.

Бразилец уехал четвёртой группой норильчан. В Омске его сразу определили в артиллерию:

– Моя новая специальность — оператор–топогеодезист. Моя задача — направлять пушку. Например, дают координату 45.0. Я беру буссоль — это такой компас с угломерным кругом и оптическим приспособлением для топографической привязки и управления артиллерийским огнём, ставлю её на треногу, начинаю ориентировать в правильном направлении стрельбы и давать угломеры. Забавно, что во время подготовки на полигоне мы всё делали по старинке, а когда уже попали «за ленточку», нам выдали специальные планшеты для работы. Пришлось снова переучиваться, знакомиться с новой программой. Но с ними, правда, проще.

Забросили Бразильца на специальную военную операцию через Белоруссию:

– Представляете, мы стояли в тех самых Осиповичах, где расположен крупный военный полигон Вооружённых сил Республики Беларусь. И мы всё никак не могли понять, почему мы заехали именно сюда, строили догадки. Я вообще подумал, что масштабы спецоперации так разрослись, что мы сейчас будем защищать братскую республику. Если честно, мы даже внутренне на это настроились. Это было как раз в тот напряжённый момент, когда США, Европа и НАТО заявляли, что белорусы присоединяются к нам на СВО. Смотрю, майор белорусский стоит, я к нему. Он меня успокоил: «Ребятки, там на границе наш спецназ стоит и десантники. Если что, мы и сами справимся. А вы сейчас с нами просто совместное обучение пройдёте».

В Белоруссии наши ребята тренировались месяц. А потом всё — отправились на СВО:

– Мы заезжали через Мариуполь. Это сейчас он красивый, его отстраивают, приводят в порядок. А когда оказался там в первый раз, это был просто ужас. Такое ощущение, что укрофашисты камня на камне не оставили, всё разбито. Многоэтажные дома стояли чёрные, полностью сгоревшие. От завода «Азовсталь» тоже ничего не осталось, вот такие там бои шли. В первое время всегда находишься в каком–то непонимании происходящего. Когда нас забросили в лес на Угледарском направлении, всё время задавался вопросами: почему мы здесь? что от нас требуется? зачем здесь столько орудий? по кому бить? это уже война или ещё нет? Как–то наших ребят, целый расчёт, отправили в соседнюю лесополосу. Слышим, по ним мощно так отрабатывают. По рации передали, что наши пытаются вернуться, есть раненые. Мы рванули туда на машинах, чтобы их вывезти. Вывезли, отдышались. Через пару дней ночью приезжает командир дивизиона. Приказ — ночная стрельба совместно с двумя реактивными системами залпового огня «Град». Вот это веселье было! Представьте, стоят два «Града», а вокруг наши пушки — вся лесополоса в гаубицах Д–30. Тогда–то я впервые и услышал, что такое работа артиллерии в реальных условиях. Не знаю, сколько тогда в сторону врага прилетело от нас, но это был тот ещё салют. По рации передали, что есть попадание, хорошо сработали. Нам бы расслабиться, но тут три дрона прилетают — вычисляют нас. «Градам» хорошо, они просто отъехали. А нам целую пушку откатывать. В 15 минут уложились, я ещё никогда в жизни так быстро не собирался.

Бразилец говорит, что с реальными обстрелами очень сложно свыкнуться, но приходится. Ему эту привычку пришлось развивать на Артёмовском направлении:

– Нас закинули в Покровское, прикрывать бойцов ЧВК «Вагнер», они тогда Бахмут освобождали. Кто бы что ни говорил, бойцы они знатные. У них всё выстроено чётко и грамотно, никаких лишних телодвижений. Перед операцией серьёзно прорабатывалась тактика: куда идти, в каком количестве, где поворачивать, что делать, если что–то пошло не так. У них никогда не было слепых, неподготовленных штурмов. Может, поэтому они так быстро двигались. При нас с боёв возвращались с минимальными потерями, а иногда и вовсе без потерь выходили. К нам подходили и давали приказ: «Вот координаты, по ним делаете пять зал-пов и отходите». Представляете, они даже просчитывали, сколько им выстрелов пушки понадобится. В общем, мы с ними плотно сотрудничали, как раз когда были освобождены Бахмут, Соледар и Благодатное. После «музыкантов» отвели. Зашли добровольческие отряды: «Ветераны», «Невский» и другие.

Всех их забросили под Благодатное. Там–то Бразилец впервые и испытал нечеловеческий ужас:

– Первое время там было тихо, а потом началась серьёзная работа. Все уставали так, что на ногах еле держались. Я там девять килограммов потерял — был спелым, стал сухофруктом. У добровольческих отрядов со снабжением почему–то было тяжко. Пушки есть, а буссолей или планшетов для настройки нет. Я им говорю: «Мужики, а вы как ориентироваться–то будете?» И что думаете? Эта задача выпала мне. У нас три пушки, у них четыре. Вот я и работал с семью гаубицами Д–30. Бегал с одного края Благодатного до другого, километровые марафоны себе устраивал по настройке артиллерии. Это было весело, особенно когда обстрелы начинались. Я одну пушку настрою, нужно ко второй бежать, а по нам стреляют. Самое обидное, там где я стоял и настройку вёл, через пару дней по этому месту и прилетало. Такое ощущение, что специально меня выискивали. В итоге наступил тот день, когда нас разгромили. По рации слышим: «Прорыв фронта!» Из артиллеристов быстро пришлось в штурмовиков пере-

делываться. Вылетели кучей, заняли позиции, ничего не видно. Слышно только, что впереди нас настоящая бойня. Мы на эвакуацию наших раненых бросились, всех вытащили, но жутко было. Благо, нашим военным удалось удержать фронт. Тяжело было, но удержали.

После этого военных перебросили в сам Бахмут, там уже находились российские войска. В то время как раз начиналась та самая сложная операция по освобождению Клещеевки.

– Знаете же, как долго мы за неё бились. Но взяли всё–таки, — выдыхает Бразилец. — Враг там долго держался — это мощный стратегический узел, плюс высота. Друг мой там штурмовиком работал, потом мне рассказывал: «Они мощно укрепились! Представляешь, в бинокль смотрю: ворота открываются и будто из–под земли танк выезжает. Отрабатывает по нашим позициям и снова исчезает». Когда товарища сильно контузило, мы его к себе забрали. Я его спрашиваю: «Помнишь примерно, где этот танк был?» Он указал координаты, я бегом к начальству. Руководство дало добро, уж больно долго он нам всем нервы трепал. Так мы из нескольких орудий туда так залепили! Лично остов подбитого танка не видел, но надеюсь, мы в него попали. Впрочем, их контрбатарея тоже ювелирно работает, по нам иногда хорошо прилетает. Снарядов у них тоже много, один раз только они почувствовали снарядный голод. Но сложность не в этом — дроны–то никто не отменял. У них их немерено. В день к нам по шесть–семь камикадзе залетают. Возможно, потому, что у нас танкисты ещё стоят.

После освобождения Клещеевки Бразильца перебросили в другое место. Он его не называет, говорит, уж больно хорошее. Оттуда норильский артиллерист бьёт врагу прямо в тыл — не даёт подвозить вооружение и пополнение, а также работать группам эвакуации.

Сегодня у нашего бойца на груди красуются две медали. Первая — это ведомственная награда «За боевые отличия». 24–летний боец получил её за Благодатное. Говорит, действительно наши там честно отработали, выполнили все задачи, несмотря на недосыпание и постоянную усталость. Вторая награда — медаль Суворова. Она даётся за личное мужество и отвагу. Вот только за какую конкретно операцию его к ней представили, Бразилец точно не знает. Говорит, столько всего там происходит, столько всяких задач выполнено, что трудно понять, за что именно наградили. Вот закончится СВО, вернётся домой, здесь и разберётся.

Источник